Мирный атом, что стал боевым

Чернобыльская катастрофа разделила жизнь приграничных к ЧАЭС белорусских городов и сёл на «до» и «после».  Спокойный и размеренный быт, позволявший навещать магазины в Припяти, а, кстати, кое-кто из белорусов даже работал на  станции, вдруг стал смертельно опасным. Не обошёл он стороною риска и житковчан.

Тогда как раз июль стоял

– Население из тридцатикилометровой зоны эвакуировали в первые дни катастрофы. Однако позже стало ясно, что радиоактивные осадки выпали крайне неравномерно. Оказались практически чистые места в «опасном» секторе, а кое-где пришлось отселять людей даже за 150 километров. Из-за этого в Беларуси границы зоны  корректировались до 1992 года, – Юрий Драер отправился в Брагинский район спустя несколько месяцев после аварии – летом 1986-го. И хотя провёл там  две недели, за развитием событий следил всегда. – В итоге радиоактивный рубеж проложили рядом с автомобильной дорогой Хойники–Брагин и дальше по окраине Брагина.

Тогда мужчина трудился в ОАО «Житковичский агротехсервис» водителем. В этой должности на своём ГАЗ-51 (с неизменной будкой)  и командировали его на место ликвидации последствий катастрофы.

– Ночевали в доме колхозника, что в деревне Рудня-Журавлёво. Это севернее  от границы с Украиной, километрах в 60-ти от Брагина, – вспоминает сегодня события почти сорокалетней давности Юрий Францевич. – Каждое утро на центральную усадьбу в Пирки я привозил трактористов. Они в деревнях Посудово и Крюки убирали сенаж, рыли котлованы, туда сбрасывали ставший опасным корм, строили своеобразные башни. Из машины мне выходить не рекомендовалось, но всё равно в кабине ведь день не усидишь… Тогда как раз июль стоял. На деревьях сливы висели, уже спелые очень аппетитные груши ломили ветки. Манили уже отравленные радиацией фрукты… Боялись, не ели… Когда возвращались уже домой, проезжая деревни, видели, как у домов на скамейках сидели люди, видимо, ждали, куда их распределят. А одна местная женщина, парторг, весело так удивлялась, дескать, говорят: «Радиация-радиация», а я и не чувствую её совсем. Тогда же не думали, что реакция организма наступает и постфактум.

В отрезок Юрия Францевича летом 1986-го в чернобыльской зоне трудились девять сотрудников «Сельзхозтехники», все на своих машинах.  Спецовки, что для работы выдавали трактористам, сапоги надо было потом оставить на месте. А вот возвращались в Житковичи на тех же грузовиках и тракторах. Их, конечно, на пропускных пунктах мыли. Но гарантировало ли это абсолютную чистоту?

– После Чернобыля я на этом «газоне»  колесил ещё четыре года, пока не пересел на Колхиду, – констатирует факт Юрий Драер. – Не фонила ли машина? Не знаю, никто не замерял. Помню лишь, как-то наш механик хотел телёнка сдать на базу и обратился ко мне, чтобы перевезти. А потом вдруг вспомнил: «Ты же работал в чернобыльской зоне на  этом транспорте? Тогда не надо». Отказался… Но как раз после моей командировки у нас родился сын. Если учесть, что до этого долго не было детей, то есть здесь и свой позитив.

Юрию Францевичу 68 лет. Мужчина точно знает цену здоровью. Каждый день пробегает по четыре километра, подтягивается на перекладине и даже салу предпочитает кросс.

В тех деревнях огни погасли

Валентин Альвинский, бывший инспектор ОГАИ РОВД, попал в команду охраны в 1991 году на три месяца.

– Жили в Хойниках, каждое утро нас УАЗиком возили в  загрязнённую зону. Мы от мародёрства охраняли 18 деревень. Хотя их уже на то время постепенно разграбили. При эвакуации жителей объясняли, что домой они могут вернуться через несколько месяцев. Большинство семей уезжало с небольшими сумками, оставляя дома со всем скарбом под защитой навесных замков и бумажных наклееек со штампом местной милиции. Позже осевшие недалеко от чернобыльской зоны  могли  легально или не совсем вывезти оттуда своё имущество. Некоторые попутно прихватывали и соседское. Так, житель Хойников, рассказывая о  переехавших земляках, указывал на дома: «Этот несколько велосипедов вывез оттуда, та женщина – люстры тянула, из той хаты – несколько  телевизоров приволок…». Из обстановки оставалось то, что не представляло ценности.

Но поразило Валентина Альвинского безнадёжное опустошение сёл. В них жизнь казалась дикой. По улицам бродили лошади с отросшими до земли гривами, когда-то домашняя птица и другая живность побаивалась людей.

– В одной из деревень помню пожилую пару, наотрез оказавшуюся куда-либо переезжать: «Здесь  мы родились, здесь и помрём», – аргументировали своё решение. Подвергались ли мы радиации? Наверное, поскольку после объездов ощущалась общая слабость организма. Но шли в душ, смывали эту пыль и ничего.

Валентина ПОКОРЧАК

Фото автора