Семейная грамматика. Авторская колонка журналиста «НП»

На прошлой неделе дочка, помешивая детскую кашу, вдруг спросила: «Мам, почему многие вещи делаю как ты, на автомате?» Я пожала плечами. А что тут ответишь? Наверное, это просто у нас в семье так сложилось. И идет из рук в руки. Без слов.

Все чаще последнее время об этом задумываюсь. Может, потому что мамы не стало полтора года назад. А может, что мальчишки-близнецы родились, жизнь пошла по новому кругу, и хочется понять: что именно им передам, если не очень умею выражать свое отношение словами.

Впрочем, этот феномен характерен для всех людей старшего поколения. Наши бабушки не слышали в свой адрес теплых слов, их так воспитали. В те времена не до проявления чувств было – выжить бы. Со своими детьми они потом тоже говорили языком действия, помощи и даже жертвенности.

И моя мама, родившаяся за полгода до Великой Отечественной войны, не умела проявлять нежность вербально. Помню, приезжаешь на каникулы, заходишь в хату, а она: «Мо ты галодная, паеш». И уже накрывает на стол. Не спросит, как учеба, как жизнь. А сразу начинает кормить. Ее любовь, образно говоря, была в тарелке, сковородке и в кастрюле.

Когда я училась в Минске, она писала мне письма. Настоящие, бумажные, на тетрадном листе в клеточку. Почерк круглый, ровненькие буквы. Не расспрашивала про разные высокие материи, а буднично сообщала, что выкопали картошку, у коровы родился теленок, грибов белых насушила много. И от этих незатейливых новостей было так хорошо.

А чтобы услышать ее голос, я ходила на почтамт. В кабинке-автомате снимала трубку, кидала в прорезь пятнадцать копеек и накручивала на диске номер. Телефона у нас не было. Звонила соседке через дом. Тетя Аня звала маму, я снова набирала межгород. Две минуты. Много ли успеешь сказать. Но такой «аудиоподзарядки» хватало на месяц.

Это был мир, в котором любовь не произносилась, а делалась. Помню, как в детстве не хотелось вылезать из-под одеяла в тот день, когда была наша очередь пасти стадо. Утром торговалась сама с собой: еще пять минуточек. Но, обувая резиновые сапоги, знала, что меня сегодня ждет маленькая радость. Когда коровы на лугу наедятся и улягутся отдыхать, папка достанет ножик, срежет у речки лозовую ветку. Чуть поколдует над ней – и готова дудочка. Под музыку этого незатейливого инструмента мне, подпаску, и жизнь кажется веселей. А осенью, в промозглый день, на пастбище он часто разводил костер. Картошка в золе, с крупинками соли из спичечного коробка. Кажется, вкуснее этого деликатеса ничего не пробовала.

Мне было двенадцать, когда впервые подоила корову сама. Родители уехали копать бульбу дотемна. Белка вернулась с луга, вымя распирает, на меня косится, хвостом, как пропеллером, машет. Тогда я пошла в дом, сняла с гвоздя мамин халат — серый, застиранный, — пошла в хлев. Корова понюхала, ткнулась мордой и притихла.

Теперь в моем поселке позарастали дорожки. Никто не гребет сено, не режет лозу. Коровы стали экзотикой. Молоко покупаем в магазине, на любой вкус и кошелек. «Легкая жизнь, детки, настала», — сказала бы бабушка Акулина. И была бы права. Но вот умение «делать любовь руками» незаметно уходит вместе с трудностями, которых мы не замечали, и тем миром, где оно было, пожалуй, единственным языком.

Долго не удаляла мамин номер в телефоне. Казалось, вот нажму на контакт, подписанный четырьмя большими буквами, и после длинных гудков – пока дошлепает до отставленной на тумбочке кнопочной «Нокии» – раздастся бодрое: «Ну, привет, мой свет».

А потом случилось чудо – родились долгожданные внуки. Жизнь устремилась по новому кругу. Охраняя дневной сон малышей в редкие минуты отдыха дочери, готовя на ее семью блинчики или закручивая огурцы, говорю своему ребенку без слов: «Я тебя люблю и горжусь». А когда прихожу к ней, чтобы понянчить хлопчиков, первое, что слышу: «Какой чай будешь?»

Вот такая семейная грамматика получается: не объяснять, а делать. Руки сами помнят, даже когда слова забыты. Это и есть якорь. Наш.

Светлана ШЕКОЛЯН