А что вы знали про войну? История житковчанки Галины Некрашевич

На долю этой удивительно интеллигентной женщины выпало немало  испытаний. Ее детство, опаленное войной, навек запечатлело не только взрывы, концентрационный лагерь, но и человеческую подлость, предательство. Однако на чаше внутренних весов Галины Некрашевич  перевесили добро и всепрощение. А еще безмерная любовь к детям, которым 40 лет преподавала безапелляционный предмет – математику.

— Галина Васильевна, вы помните, как в Житковичи пришла война?

— Мы же были детьми тогда. На тот момент где-то отдаленно слышались взрывы уже, но такой опасности  не придавали значения, гуляли на улице. И  тут вдруг посыпались бомбы, снаряды. Ребятишки – врассыпную, бежали домой, в погребе прятались. Появились раненые. Центр Житковичей оказался разрушен. И вот теперь-то мы поняли, что такое война.  Спустя, наверное, недели две, появились грузовики и черные мотоциклы с колясками. Вот это все запечатлелось… Немцы с автоматами наперевес врывались во дворы, грабили… Мы тогда жили по Интернациональной.

— Где эта улица располагалась?

— Она и сейчас есть – вдоль кладбища, мимо церкви идет. Наш дом был предпоследним, с большим двором. Вот в него сразу и заехала немецкая полевая кухня.  Хозяйство держали большое – куры, гуси, поросенок. Солдаты давай ловить живность. Тут же принялись варить кормежку своим. Накануне мама со старшими сестрами (нас всего четверо было, я младшая) зарыли в землю какие-то пожитки. Все раскопали, ткань на тряпки разорвали. Дня три-четыре кухня эта постояла, и двинулись они дальше в наступление. А часть осталась, немцы начали расквартировываться. В нашем доме были зал, две спальни и кухня. Нас в нее и выселили, заставляя убираться, мыть полы. В общем обслуживать.

— Сразу установили свои порядки?

— Искали коммунистов, принялись уничтожать руководство, которое не успело скрыться. А потом начали по национальному признаку расстреливать евреев. И уже когда активизировались партизаны, убивали за связь с ними. Но это в 1942-м году… Помню, у нашей мамы брат был, дядя Ваня Майстрович. Его старший сын Володя, ему лет 17-18 исполнилось, вместе с другом пошел в партизаны. Им дали задание привести немецкого языка. Они же еще несмышленые были, это теперь маски и прочее.  Вот пришли открыто на Пролетарскую, там  офицеры квартировались, и взяли немца в плен. Фашисты хозяина дома прижали, он и выдал Володю с другом. На следующий день всю семью – дядю Ваню, тетю Олю, старшую дочь лет 16-ти, младенца, то есть всю семью из семерых человек (ещё троих детей)  – посадили на повозку и привезли в конец улицы Чкалова. Сейчас на том месте каналы, дома, а тогда только болото стояло. Там заставили их самих копать себе могилу, затем расстреляли. А грудничка живьем кинули в яму. Мы потом, когда вернулись уже из Германии, их тела эксгумировали и перезахоронили. А в тот день мама шла к брату, драники несла, но встретила знакомого, который и предупредил, а то и нас бы убить могли.

— А как вели фашисты себя по отношению к вам, находясь в доме?

— Вот помню, случился какой-то праздник, как на нынешнее представление, думаю, Рождество. И к нашим постояльцам на мотоцикле приехал немец. Такой низковатый в очках, их какой-то начальник. Наши уже праздновали, распаковывали, видимо, полученные из дому посылки, веселились. Мы тихо на кухне, на печке и на этом полку, сидим. Гость приехал со своим денщиком, ему отдельно стул на кухне поставили, и овчаркой. Вот напились они и этот начальник ради развлечения давай собаку на нас травить. Мы, сестры Аня, Нина и я, в самый уголок печи забились. А эта собака на этот полок перед печкой лапами становится, укусить норовит. Но спас денщик: офицер как отвернется, он даст псу команду «отставить». И так несколько раз… А потом нас и вовсе выселили в соседний опустевший дом.

— Но вы все равно убирались у них, стирали?

— Все это было за нами закреплено.  Ну, а  потом  молодежь стали гонять на работу, ходила и  старшая сестра Тоня, ей 15-ти еще не исполнилось. Вместе с такими же девочками  их на железную дорогу пригоняли, они грузили уголь, чтобы паровозы могли двигаться. Еще и мыли их соляркой. Затем начали в Германию забирать, это уже в 1943 году. Угнали и Тоню, а с нею таких же подростков с нашей улицы – Настю Бандюк и Марию Акунец. Мы остались в Житковичах. Наши, когда отступали, минировали дороги, и немцы, чтобы не рисковать придумали варварский способ избавиться от этой угрозы посредством детей. Как-то нашу Нину и еще таких же подростков-близнецов из улицы Пролетарской запрягли в бороны и заставили их по полю тянуть, чтобы острые зубья взрывали боеприпасы. Ребята попали на мину, оба брата тут же погибли. Нину контузило, все лицо пошло черными пятнами, она долго потом заикалась.

— Когда вас увезли в Германию?

— В 44-м они, будто озверев, начали угонять всех подряд, взрослых и детей. И вот в один «прекрасный» день к нашему дому подъезжает грузовик. В машине уже сидели люди, охраняемые автоматчиками и овчарками. «Шнель, шнель, шнель!» – торопили и нас – меня, маму, Аню и Нину.

— Забыла спросить, ваш отец был на фронте в это время?

— Мой папа, он россиянин, служил здесь в погранотряде, так мама познакомилась с  ним, к слову. Как-то между делом он  отметил, дескать, евреи друг за друга стоят горой, акцентировав, что этому надо поучиться всем. Нашлись «добрые люди», растолковавшие кому надо, что это проявление антисемитизма. Так, в тридцать восьмом году отца арестовали, отправив в Архангельскую область на Соловки. Знаете, перед этим арестовали одного учителя Берниковича.  И, помню, все удивлялись, а отец сказал: «Арестовали? Значит, было за что!». А когда это случилось с ним, мама задала ему тот же вопрос «за что?», пожал плечами…Тоня пришла после этого в школу, она здесь располагалась недалеко возле кладбища, а ее подруга от нее из-за парты отсела. А на доске крупно выведено: «Бацька Тони – враг народа!». Она закрыла глаза платочком и тихо заплакала. В класс вошел учитель истории Михаил Новиков. «Крепись, Тонечка, – погладил ее по голове, – крепись, детка».

— В Германию и вас увезли по доносу?

— Позже мы в Мозырском архиве нашли документы, его написала моя крестная. На листе красивым и знакомым почерком выедены были фамилии многих людей… Так вот, посадили нас на вокзале в Житковичах в вагоны-скотовозы без окон и дверей. Жара страшная стояла, подростки попросились набрать воду. Недалеко от вокзала тогда поле колхозное было. Перед этим от картошки, что закапывали для хранения, ямы остались. Их так и засеяли рожью. Вот, наша Нина и еще несколько парней побрали ведра и вместо воды укрылись в этих углублениях. Когда их хватились немцы, то отправились на поиск. Лай собак, звук автоматов. Фашист стоял над вжавшейся в землю сестрой. Вдруг его окликнули вопросом, есть ли кто. «Найн! Найн!» – среди них тоже встречались люди. А нас через Лунинец повезли на Польшу. Мы проезжали Освенцим с дымящими трубами и запахом горящей человеческой плоти… И самое обидное, что спустя две недели, после того, как нас угнали в Германию, Житковичи освободили.

— Мама и старшая сестра Аня работали на немецком заводе. Вы смогли без медицинской помощи пережить коклюш и уцелели под авиаатаками союзников, освобождавших немецкие города от фашизма. А вот дождалась ли вас Нина?

— Просидела долго в стогу сена. Когда вернулась домой, оказалось, что сосед через несколько домов забрал продукты и присвоил корову. Она пошла к нему с просьбой вернуть буренку, но он отказался. А спустя время в нашем доме квартировали советские солдаты. И один из них, уже пожилой красноармеец, взял пистолет и, пригрозив вору, вернул кормилицу назад… Нина нас дождалась, вернулась из Германии и Тоня. Наш путь домой через Украину тоже оказался долгим и трудным. Но мы были очень счастливы снова оказаться на своей земле.

В лагере Kies

В городе Штутгарт взрослые и подростки трудились на заводе, выпускающем самолеты. Основные работы, конечно, выполняли немцы, а на подсобных и неквалифицированных занимали узников. Каждый день мама с Аней, стуча деревянными сандалиями по дороге, вместе со всеми отправлялись на производство. В почти босые ноги крепко впивалась металлическая стружка, от нее раны долго не заживали. И как-то местный рабочий принес Ане настоящие туфли. Немец пожалел девочку, поскольку у самого были дети близкого ей возраста.

А еще голодали. Тот минимум еды, что получала мама, она еще умудрялась делить между детьми, на их беспокойство отвечая однозначно: «Я не хочу!»… Союзники активно наступали, а немцы привычно в своей манере активизировались, максимально уничтожая узников. Несколько раз собирали и наших людей, выстраивая в шеренги, что-то обсуждая, а затем снова в бараки отправляя. А потом, когда фашисты сбежали, мужчины собрались и, мстя за свои несчастья, крепко накостыляли бывшему начальнику лагеря. И лишь позже выяснилось, что именно благодаря этому человеку-антифашисту люди остались живы. Тогда из соседнего лагеря всех увезли на расстрел.

И вот, наконец, свобода! На какой-то пересылке стали кормить давно забытыми на вкус макаронами с мясом. Многие набрасывались на еду, жадно поглощая, и тут же падали, умирая. Успела пригубить, видимо, кем-то отравленную пищу, пока несла своим девочкам, и мама. Внезапное недомогание взрослой женщины спасло ее детей, так и не попробовавших еду. А ее минимум не стал летальным для Феофании Бабенко.

Потом во взрослой жизни и ребятам в школе Галина Некрашевич не рассказывала о пережитом по двум причинам. Во-первых, очень долго к тем, кто находился на немецкой территории, относились с подозрением. А, во-вторых, об этом вспоминать невыносимо больно и сегодня.

Предательница-крестная, «отправившая» в Германию не только эту семью, но и даже пожилую пару соседей, после отбывания наказания, уехала из Житковичей. Но как-то, спустя многие годы, решила вернуться проездом. Когда она шла по улице, люди, которые знали о ее подлости, выходили, выкрикивая нелестные эпитеты, и плевали вслед, удивляя молодежь.

 

 

Валентина ПОКОРЧАК

Фото автора и из семейного архива